ЗОНА БЕДЫ

Кто и как сегодня живет в Чернобыле




Журналист 112.ua съездил в Чернобыль, чтобы воочию увидеть,
как живут и чем занимаются люди в городе, загрязненном радиацией

Текст: Елена Голубева
Дизайн: Татьяна Ахапкина
26 апреля – годовщина одной из самых страшных техногенных катастроф в истории человечества – аварии на Чернобыльской АЭС. Станция получила название по имени города, в 15 км от которого была построена. Но сам Чернобыль, чье имя теперь стало синонимом беды, редко становился героем репортажей СМИ. 112.ua продолжает путешествовать по городам и городишкам Украины, и в этот раз отправился на территорию 30-километровой зоны отчуждения, чтобы посмотреть, как через 31 год после катастрофы живет город, который огражден от мира «колючкой».
Слухи о Чернобыле ходят невероятные. Говорят, город вернулся к жизни, в нем живут люди. Мне рассказывали даже о предприимчивых типах, которые за определенную сумму могут организовать незабываемую рыбалку и охоту на заповедных территориях зоны, где небывалыми темпами возрождается лесная живность. Но слухи слухами, а надо бы и самой посмотреть.
Билет до Чернобыля покупаю в окошке обычной кассы автостанции «Полесье» в Киеве.

Всего три часа пути – и мы на КПП «Дитятки». Это южные ворота в зону отчуждения и безусловного отселения. Это дорога, которую часто показывают в чернобыльских хрониках. В апреле 1986 года по этой дороге мчались бесконечные вереницы автобусов: вывозили жителей Припяти и других населенных пунктов, расположенных так близко к объятой в те дни радиационным пожаром станции, что ее можно было разглядеть с верхних этажей домов.
Тогда военные в прорезиненных плащах и противогазах отмывали из шлангов испачканные смертоносной радиоактивной пылью колеса всего выезжающего автотранспорта. А в Киеве в это время молчали все подконтрольные коммунистическому режиму СМИ. В городе готовились к первомайской демонстрации и велопробегу к 9 мая. Об аварии на ЧАЭС через помехи и заглушки сообщали только иностранные радиостанции.

От КПП до Чернобыля еще буквально 15 минут езды. Приходится из автобуса выйти, мой пропуск – у сопровождающего. На КПП сотрудники уже много лет не носят противогаз или маску.

На щитах передо мной карты радиационного загрязнения зоны отчуждения. Их смысл на хорошем английском группе туристов передает экскурсовод. Ребята едут на своем транспорте – большом белом микроавтобусе с изображением значка радиации и телефоном конторы, которая проводит экскурсию.
Появляется сопровождающий – начальник группы радиационно-экологического мониторинга ДСП «Экоцентр» Денис Вишневский с пропуском. Еще во время оформления командировки сюда в Государственном агентстве по управлению зоной отчуждения мне сказали, что Денис проработал в зоне отчуждения уже 16 лет. Звучит, прямо скажем, очень успокаивающе.

Мы садимся в автобус, который стоит уже за шлагбаумом.

– А что означают три зоны, на которые поделена зона отчуждения? Это по уровню загрязнения они разделены? – спрашиваю я.

– Зоны введены с точки зрения управления. Их действительно три. Между собой они разграничены КПП, в каждой из зон действуют свои нормы радиационной безопасности. Самая грязная, безусловно, «десятка», то есть 10 км вокруг ЧАЭС. Преобладает загрязнение трансурановыми элементами, среди них плутоний-239, период полураспада которого 24 000 лет. Затем буферная зона и то, что идет от нее до внешней границы.
За окнами катится лес, перелески, речка, брошенные дома. Уже рассохшиеся, некоторые без стекол, полуразрушенные.
Для справки

Территория зоны отчуждения составляет 2,6 тыс. кв. км. Это эквивалентно территории, которую занимает самый маленький штат в США – Род-Айленд или все Герцогство Люксембург. Длина периметра – 439 км. По границе с Белоруссией – 155 км. Протяженность периметра по суше – 402 км, по воде – 37 км. Общая длина дорог – 536 км. Количество мостов – 12 (10 – автодорожных, 1 – железнодорожный, 1 – путепровод). Общая длина речной сети – 260 км, из них Припять – 60 км. Контрольно-пропускных пунктов в зоне – 9, контрольно-дозиметрических пунктов – 5.

– А Чернобыль к какой зоне относится?

– Чернобыль – это третья зона, селитебная. Относительно благополучная (Припять, к слову, находится в «десятке»). В Чернобыле еще после аварии дезактивационные мероприятия проводились, асфальт новый был постелен. Но загрязнение все равно очень неравномерное: здесь можно даже в поле идти-идти, и то найдешь пару точек, – говорит Вишневский и протягивает пакет правил поведения (не пить из водоемов, не входить в здания, не есть ягоды, не ставить вещи на землю). Правила нужно подписывать.
– У вас работа такая необычная. Это место ведь такой интерес вызывает у людей. Вы блог, наверное, ведете? – интересуюсь я.

Но оказывается, круче. Денис уже написал книгу «Чернобыль – реальный мир». Еще одна его работа будет на украинском языке и сейчас готовится к печати.
Автобус приезжает на автовокзал Чернобыля. Музейный образец. Прямо назад в СССР. Таких автовокзалов, наверное, в самых отдаленных украинских селах и городах уже не встретишь.
Внутри здания выкрашенные синей масляной краской стены, плитка советского образца, указатель «Кафе» как из самых давних детских воспоминаний. Я прямо представила, что там обязательно должен быть аппарат для молочных коктейлей или электроплитка с песком для кофе по-турецки.

– Это кафе не работает, сколько я здесь. Пойдемте лучше выпьем кофе в «Десятке», – возвращает к реальности Денис.

Ну и название для кафе… Додуматься назвать заведение в честь самой загрязненной части зоны. Видимо, специально, чтобы щекотать нервы туристам.

Мы шли в кафе по совершенно безлюдным улицам. Автомобилей тоже почти нет. Один или два за все время нашего пути да экскурсионный микроавтобус. Вокруг обычные пятиэтажные дома, бывшие жилые, сейчас используются как общежития для работающего в зоне персонала.

– А почему людей на улице почти нет?

– Во-первых, все на работе, во-вторых, Чернобыль – не самое лучшее место для пеших прогулок, – говорит мой экскурсовод.
Кафе «Десятка» расположено в щитовом домике. Поднимаемся на второй этаж, персонал убирается в зале. Кофе по цене 15 грн за чашку. На барной стойке ассортимент киевских кафешек средней руки – в основном бренды среднеценовых сегментов: пиво, водка, вина, сладкая вода. Табличка: «Реализация спиртных напитков с 19:00 до 21:00». Впрочем, спиртное до 19:00 здесь можно купить и в местном магазине.


В «Десятке» есть отель. Провести ночь в Чернобыле в одноместном стандартном номере стоит 500 грн. Еще за 100 грн подадут «обязательный завтрак».
– Ничего себе цены! Неужели и правда так много желающих проводить здесь время? – спрашиваю у Дениса.

– А как вы думаете? У нас 16 тысяч посетителей в год. Это только туристы. А сколько приезжает ученых, радиоэкологов, иностранцев.

По данным Госагентства по управлению зоной отчуждения, за 2015-2016 годы зону посетили 36 тыс. человек (с учетом технических, официальных и медиавизитов), причем в 2015 году в зоне побывали представители 84 стран мира, а в 2016-м – 86 стран. Развлечение, кстати, не из дешевых: расценки на участие в групповой экскурсии многочисленных турагентств – от 30 долл. с граждан Украины (800 грн) и 100 долл. (2700 грн) по нынешнему курсу с граждан других стран.

– А ночью фонари горят, есть освещение в городе?

– До 21:00 точно горят, позже – не знаю, не проверял, – признается Денис.

– Так скучно живете… Позже этого времени не выходите?

– Честно? Знаете, кто тут в баре отжигает обычно? В основном представители подрядных организаций, те, кто приехал на месяц-два для выполнения каких-то работ. Давно работающие сотрудники не замечены.

– А чем занимаетесь тогда?

– Я, например, читаю. Но здесь отличный интернет, можно фильмы смотреть.

После «Десятки» мой сопровождающий ведет меня по туристическому маршруту. Ангел Апокалипсиса, аллея с крестами, на каждом из которых нанесено название отселенного села. Крестов десятки – аллея очень длинная.

Денис рассказывает, что сюда на мероприятия к 26 апреля приезжали даже экс-президент Виктор Янукович и премьер-министр России Дмитрий Медведев с ним. Маршрут Януковича ребята сохранили на память.
В конце аллеи – скульптуры не по теме: девушка с косулей, Геракл, побеждающий быка.
– Их сюда привезли из отселенных сел. Чего им пропадать? – объясняет Денис.

В Чернобыле до сих пор есть памятник Ленину. Беленький Ильич с потемневшей от времени проплешиной на каменной макушке.
В десятке метров от аллеи со скульптурами – улица брошенных домов. Жутковатое зрелище. В Чернобыле, как оказалось, подавляющее большинство домов – брошенные.

Почти половина города – это одноэтажные, так называемые частные дома. Уже другие. Не такие, какими были брошенные дома в отселенных селах и квартиры в Припяти через десять лет после аварии. Тогда казалось, что люди вышли из них только вчера. В комнатах была мебель, на полу разбросаны оставленные в спешке письма, пожелтевшие фотографии. В домах еще оставались остановившиеся часы и кухонная утварь. А здесь ничего этого уже нет. На обнажившейся штукатурке стен – только следы обоев. Многие дома уже откровенно разваливаются. Их входные двери распахнуты, бессильно отвисли ставни на окнах. Дома, из которых ушла душа. Такие дома становятся похожи друг на друга. Вообще, кажется, что все дома, которые покидают люди после катастроф, разбитые жилища в зоне боевых действий, они все со временем становятся друг на друга похожими.
– А двери… почему у всех распахнуты?

– У них рассыхаются петли от старости, поэтому двери со временем открывались сами, даже те, которые были заперты. Есть же и вторично брошенные дома, которые использовались под офисы, организации, но стали уже не нужны, – говорит Денис.

Здесь почему-то непрерывно хочется говорить. Ведь очень тихо. Только ветер умиротворяюще шумит в заплетающей подворья густой растительности, птицы поют. Весна. Подумалось, что 31 год назад, когда в одну ночь находиться здесь стало смертельно опасно, была такая же весна. Также рвалась из разбухших почек листва, распускались на грядках нежнейшие крокусы. Также беззаботно, как сегодня, порхали мотыльки. Их невероятно много на безлюдных улицах, по которым мы идем.

– Стоп! Мотыльки?

– Ну да, вы же видите. И мотыльки, и жучки. Вот, смотрите.

– Но в брошенных домах их ведь нет?

– Почему нет?

– Ну, из-за радиации ведь нет ни паутины, ни паучков.

– Ой, ну перестаньте повторять эти глупости!

Он рассказывает о шарлатанах, любителях грантов, которые, приезжая в Чернобыль, выдумывают такие истории.

– Так что, есть? – упорствую я.

– Конечно! И пауки, и мухи.

– Но вот в этом домике не видно паутины, – стараюсь заглянуть издалека в разлом, образовавшийся от отпавшей штукатурки в одном из зданий (заходить же нельзя!). Мой сопровождающий даже на миг задумывается.

– Слушайте, ну а как тогда у меня в кабинете они есть, а здесь, в домах на соседней улице их нет?

Я не знаю, но мысль о том, что в зданиях есть насекомые, немного успокаивает, конечно.

На домах постаревшие таблички. Улица, по которой мы идем, – Советская.

– Денис, а каково же людям, которым эти дома раньше принадлежали? Они приезжают сюда? Знаю, что в Припять, ездят.

– Ну, уже все реже…

Он рассказывает, что беседовал с одной женщиной. Она долго ездила к своему дому. Но в какой-то момент решила для себя, что все. Что толку смотреть, как твой дом превращается в трущобу, разваливается! Ведь жизнь продолжается. И давно уже есть другой дом, тоже родной, с привычными предметами. Растут дети, идет жизнь.

– И она говорит, что приехала, положила букет цветов около своего дома, поклонилась ему, попрощалась, и все, больше не ездит…

Так грустно…

Я останавливаюсь перед одним из домиков. На нем совсем новенькая табличка. Дом старый, покосившийся, а табличка совершенно новая, блестящая и название улицы – на украинском.

– Это что, вы здесь декоммунизацию тоже проводите? – останавливаюсь опешив.

– Нет, не мы, это батюшка, – говорит Денис. – У нас же здесь церковь действующая.

И как оказывается, к ней мы и идем. Сначала за разрушенными крышами показываются купола, а затем из-за поворота открывается церковь Святого Ильи. Великолепная, величественная.
Ухоженные лужайки, все свежевыкрашенное, словно островок жизни посреди умирающего города. Во дворе на солнышке греется женщина в платочке. Работница церкви. Понимаю это тогда, когда она Дениса приглашает на службу.


Это единственная действующая в зоне отчуждения церковь. В ней находится оригинал иконы Чернобыльский Спас. На территории жалобный колокол. В него звонят только раз в год – в годовщину аварии 26 апреля. В память обо всех, кто стал жертвой аварии: о детях, взрослых, ликвидаторах, пожарных, сотрудниках ЧАЭС, о десятках тысяч людей…

Он и в этом году будет звонить 26 апреля…
На территории церкви есть пчелиная пасека. Умиротворяющая картинка.


Но Денис предлагает подойти к краю плато, на котором стоит церковь.

– Это так называемый подол. Низина Чернобыля.

В глубоком овраге сотни брошенных домов… С мертвыми окошками, с вросшими в стену деревьями, которые своими корнями разрушают безлюдные жилища быстрее времени.
Денис рассказывает, что Чернобыль был городом с преимущественно еврейским населением. До приезда сюда я об этом не знала. В отличие от Припяти, которая строилась как город спутник ЧАЭС, история Чернобыля насчитывает около 800 лет.

Подходим к зданию синагоги. Ее большевики когда-то приспособили под свою контору. В стену старинного здания уже вцепились корнями березы.


– Мы нашли здесь и детдом, в который направили сына Романа Шухевича после расстрела отца, – говорит Денис.

Выходим к части города, где расположены офисы организаций. На одном из зданий действующее табло показывает радиационный фон на различных площадках в зоне отчуждения. В Чернобыле – 16 микрорентген в час. Для сравнения: в Киеве – 13.
Но сегодня от одного посещения зоны отчуждения лучевой болезнью точно не заболеешь. За годы, прошедшие после аварии, уровень радиационного фона снизился в разы. Хотя нарушение правил безопасности все равно лотерея. Опасная, скажем прямо, лотерея.
Видимо, именно с кажущейся безопасностью зоны отчуждения связано возникновение экстремального молодежного движения – сталкерства. По данным полиции, несанкционированное проникновение в зону отчуждения – самое распространенное здесь правонарушение. Сталкеров ловят постоянно. За весь 2015 год отделом полиции зоны ЧАЭС задержано 88 сталкеров. В 2016 году – 194 человека. А за два месяца текущего года – уже 24. И это только те, кто реально попался. В сети же десятки приглашений в группы, которые организовывают нелегальные прогулки по зоне отчуждения, без пропуска и официальных сопровождающих.

По данным полиции, среди сталкеров, задержанных в 2015 году, зафиксировано 9 граждан Республики Беларусь, 7 – Польши, 3 – Чехии, 2 – Испании, 1 – РФ. В 2016 году – 2 из Беларуси, 4 – из Чехии, 3 – из Польши, 1 – из РФ, 1 – из Великобритании. За 2 месяца текущего года полиция задержала двух сталкеров из Беларуси.

С точки зрения закона, наказание за прогулки в зоне символическое: в отношении нарушителей составляют административный протокол за нарушение ст. 46-1 «Нарушение требований режима радиационной безопасности на территории радиоактивного загрязнения» Административного кодекса. Санкция статьи предусматривает наказание в виде штрафа от 20 до 30 необлагаемых минимумов доходов граждан, то есть 340-510 грн, а это меньше цены экскурсии в турагентстве. Да и говорят, что до уплаты штрафа такие дела редко доходят.

Большинство сталкеров – романтики. На странице одного из ребят в Facebook мы нашли историю о том, как их группа отметила Новый год. Протащили в зону несколько ведер оливье и засели со свечами в одном из брошенных домов.

А еще о путешествиях в зоне пишут книги, как, например, Маркиян Камыш.
Официально в полиции признают, что сталкеры проникают в зону через «дыру в проволочном ограждении». Силовики, с которыми удалось пообщаться в зоне неофициально, рассказали, что таких дыр множество, да и забором с колючей проволокой огорожена только часть зоны отчуждения. Участок границы с Белоруссией, проходящий через зону отчуждения протяженностью 154,5 км, так и вовсе «голый». На нем нет ни колючей проволоки, ни пограничных постов. Мероприятия по демаркации и инженерному обустройству здесь вообще не проводились. Пограничные посты расположены только по тыловым рубежам зоны отчуждения, к которым примыкают Иванковский и Полесский район. То есть на расстоянии, удаленном от госграницы на 50-70 км.

Неофициально местные силовики говорят, что такая ситуация создает риск для контрабанды, которую могут провозить те же сотрудники зоны.

«Ведь здесь многие люди работают, которые после вахты беспрепятственно покидают территорию зоны. И если они вывозят какую-то сумочку… Не знаю, фуру, конечно бы, остановили, проверили. А сумочку… Может если бы граница охранялась, то и случаи контрабанды фиксировались бы, а поскольку этого нет, то и говорить мы об этом можем только теоретически», – сказал нам представитель силового ведомства на правах анонимности.

Есть и угроза возможности проникновения ДРГ с территории Белоруссии.

– А от границы до ЧАЭС – 18 км. За полдня пешком можно дойти. Но станция это полбеды, а хранилища отработанного топлива, там три-пять человек охранников на объект. Можно подойти выстрелить из гранатомета, и будет второй Чернобыль, – рассказал наш собеседник.

По его словам, с территории Белоруссии в реку Припять можно также беспрепятственно попасть и с помощью плавсредств, что «может быть использовано ДРГ для проникновения вглубь Украины, в частности на территорию дамбы Киевского водохранилища, которая является объектом критической инфраструктуры».

Официально в пресс-службе Нацполиции нам сообщили, что случаи контрабанды на территории зоны отчуждения не фиксировались. Также не было зафиксировано ни одной попытки проникновения через зону отчуждения ДРГ. Равно как и не было ни одного коррупционного преступления среди сотрудников отдела полиции ЧАЭС.

Сложно сказать, о чем это говорит. Возможно, ситуация и правда настолько благополучна, но ведь нельзя исключать и того, что просто работа полиции недостаточно эффективна.

Неофициально силовики говорят, что среди сталкеров далеко не все романтики. Помимо артефактов, из зоны тащат металл.

«Около «Дитяток» металлолом собирали по 200-300 кг. Даже никто не обращал внимания», – рассказал наш собеседник.

Официально с разрешительными документами металл пилят частные компании по договорам с администрацией. Почти все объекты зоны отчуждения официально на балансе государства. Уверяют, что официальные организации его очищают от радиационного заражения. Неофициально говорят, что администрация зоны даже рассматривала возможность отправить на металлолом любимый объект туристов «Чернобыль-2», более известный как РЛС «Дуга», расположенный недалеко от с. Ильинцы. Это часть системы противовоздушной обороны, которая строилась еще в советское время.

– Там 20 тыс. т металла. Все как услышали, слетелись. Сстолько желающих было! Но только проект по демонтажу объекта потянул 1,5 млн грн. Это только книги, не говоря о самих работах, а они там будут высотные. Все сразу и разбежались.

Опять же, по официальным данным, контрабанды металла в зоне отчуждения также нет в природе.

В Нацполиции сообщили, что за все время зарегистрирован только один факт попытки вывоза за пределы зоны отчуждения 14 колод дуба на автомобиле ЗИЛ-130 в 2015 году. Уголовное производство по данному факту было направлено в суд по соглашению о примирении. В 2016-2017 годах подобные правонарушения не фиксировались.

Если честно, мысль о платной рыбалке или роскошной охоте в зоне из Чернобыля выглядит как-то слишком уж дико.

Но как бы это ни выглядело, говорят, что двор местной полиции буквально заставлен изъятыми у браконьеров трофеями: моторными лодками всех видов. Неофициально местные силовики говорят, что в зоне отчуждения есть в наличии около 80 плавсредств, в частности дюралевых лодок. В Госфлотнадзоре они не зарегистрированы. Полиция и пограничники информацией об их собственниках не располагают. Выход лодок на воду никем не регистрируется.

В пресс-службе Нацполиции на наш запрос ответили, что в 2015 году полицейскими было зафиксировано 9 случаев браконьерства на воде (приговоры по двум уголовным нарушениям были вынесены в виде штрафа 1,7 тыс. грн, по одному – ограничение свободы на срок до года). В 2016 году было 2 таких уголовных нарушения (в производстве). В нынешнем году подобные случаи еще не фиксировались. У браконьеров изъяли три лодки, 60 рыболовецких сетей, 5 спинингов, 1 электроудочку, 2 металлических бура, сообщили в пресс-службе Нацполиции.

Вылов рыбы и охота в зоне официально запрещены, так что любой человек на лодке с удочкой на этой территории – уже браконьер. Заниматься рыбалкой в виде исключения разрешено только самоселам.

Результаты исследований показывают, что запрет имеет основания – рыбалка и охота в зоне далеко не безопасны. Например, цезия-137 в рыбе, выловленной в Припяти, в среднем в 28 раз больше допустимой нормы, а стронция – в 11 раз. В мясе дикого кабана наблюдается превышение цезия-137 в 25 раз, козы – в 63 раза, зайца – в 10 раз.
В Чернобыле нет мэрии, ЗАГСов, детских площадок. Уже тридцать один год город не слышал детского смеха – въезд на территорию зоны отчуждения лицам до 18 лет воспрещен. Постоянное население города – это самоселы (102 человека) и вахтовики – сотрудники организаций зоны отчуждения (2 733 человека). Они живут в Чернобыле 15 дней, а на другие 15 дней уезжают домой, как здесь говорят, на «большую землю». В Госагентстве, которое управляет зоной, рассказали, что такой режим работы оправдан с точки зрения нормативов, разработанных врачами еще в 90-х: за 15 дней организм успевает восстановиться от пребывания в зоне повышенного ионизирующего излучения. Город используется администрацией зоны отчуждения сразу же после аварии 1986 года. Тогда, говорят, здесь было намного опаснее, чем сейчас.

Денис пересказывает воспоминания одного из ликвидаторов, который рассказывал, что на станции «Янов», в паре километров от ЧАЭС, в первые дни после аварии нашел на улице мертвого котика.

– Потом только понял, что котик же маленький, он ходил, дышал этой пылью.

– А в пыли были, видимо, эти короткие изотопы, о которых вы говорили, – умничаю я.

– Да, изотопы короткие, а последствия от них – длинные, – говорит Денис.

Он рассказывает, что этот человек, Олег Леонидович Зарубин, радиоэколог, сотрудник Института ядерных исследований, ликвидатор, много лет изучал водоем-охладитель ЧАЭС. Умер от тяжелейшей онкологии.

Нынешнее снижение радиационного фона в городе и в целом в зоне отчуждения связано с тем, что помимо тех веществ, которые влияют на него сейчас, после случившейся тридцать лет назад аварии, выпали так называемые короткие изотопы, период полураспада которых составлял от нескольких дней до нескольких лет. Например, период полураспада Xe133 – 5,245 дней, а Xe131 – 8,04 дней. Период полураспада Cs 134 – два года, а Cs 137 – 30 лет.
Для справки

Радиационную обстановку в зоне отчуждения анализируют не по показателям различных типов излучения, а по концентрации радионуклидов в грунте. В зоне отчуждения она формируется такими элементами:

– Цезий 137 – наиболее биологически опасный изотоп, им обусловлено до 90% дозы внешнего облучения персонала; период полураспада – 30 лет. Именно этот элемент обусловил глобальную картину загрязнения.

– Стронций 90 – изотоп, который имеет значительную мобильность в экосистемах (эффективно встраивается в цепочку почва–растение–животное–осадки–грунт), водорастворимый, является основным компонентом потока радиоактивных веществ, которые попадают за пределы зоны водным путем. Основное количество стронция выпало в зоне отчуждения. Период полураспада – 29 лет.

– Плутоний (изотопы 238, 239, 240) имеют значительную опасность (альфа-излучение и химическая токсичность; в то же время не имеет значительной экологической и биологической мобильности). Период полураспада Pu-239 составляет 24 тыс. лет. Соответственно, изотопы этого элемента будут обуславливать радиационную ситуацию на территории зоны в дальней перспективе.

– Америций 241 – продукт распада Pu-241, единственный радионуклид аварийного выброса, количество которого сейчас растет. Достижение максимума его количества прогнозируется на середину нынешнего столетия. По своим характеристикам подобен Плутонию. Период полураспада составляет 433 года.
Средняя зарплата у сотрудников зоны отчуждения – 7,5 тыс. грн. До 2017 года они к тому же получали ежемесячную доплату в размере 150% минимальной заработной платы. С 2017 г. получают 150% прожиточного минимума. Получается около 10 тыс. грн на руки.

Государство обеспечивает сотрудников средствами индивидуальной защиты, спецодеждой и спецобувью. В Чернобыле почти все, и мужчины, и женщины, одеты в камуфляж, на ногах армейские ботинки. В привычную одежду переодеваются только перед отъездом. Сотрудникам бесплатно предоставляется место в общежитии и лечебно-профилактическое питание (три раза в день). В числе льгот – сокращенный рабочий день (выходит 36 часов в неделю). Раньше было и право на льготную пенсию, но в 2016 году его отменили.

Мы зашли в столовую. В тарелках крупные макароны, котлета, морковный салат. Кажется, сносно.
– Не знаю, я здесь не ем, – качает головой Денис, – отдаю свои талоны другим.

– Почему?

– Готовлю себе сам. Мне так больше нравится. Пойдем лучше в «Десятку» обедать.

Преодолеть неожиданно обнаружившуюся радиофобию я не смогла! Денис тактично настаивать на обеде не стал. Купил кулечек круасанов с повидлом. Отвел в офис пить чай.

В магазине помимо круасанов продается стандартный набор товаров: продукты, алкоголь, средства гигиены. Недалеко от входа в магазин находится самый обычный банкомат.
Сегодня в Чернобыле от радиации уже не умирают ни котики, ни собаки, которые кормятся при местных организациях. Две таких нас встречают около здания «Экоцентра», где работает Денис. Блестящие, ухоженные.

– Толстенькие. Так бы все хозяйские псы выглядели! – говорю я.

– Да, объедают нас и соседей. А мы их прививаем, сейчас собираем деньги, чтобы в Иванкове стерилизовать.


В офисе Денис заваривает чай. Перед тем как взять из кулечка круасан, трусливо напоминаю: «Руки, же нужно помыть, в инструкции написано!».
– Ага, начинайте с холодной воды, чтобы сжались поры. А затем только наносите мыло. Это так положено делать после работы в зоне повышенного радиационного загрязнения, – с улыбкой подкалывает Денис.

В Чернобыле повсюду встречаем детекторы радиационного загрязнения. И перед входом в столовую, и в здании ГСП «Экоцентр», в котором работает мой сопровождающий.

Рассказывают, что ко всем сотрудникам, работающим в зоне, время от времени приходят дозиметристы. Меряют подошвы обуви, одежду, пол в кабинете. Если «фонит», все тут же выдраивается. В отношении сотрудника проводят служебное расследование, где «нахватался».

Если раньше таких случаев было и 50-60 за год, то в последнее время 5-6 в год, говорят сотрудники «Экоцентра».

Мониторинг радиационной обстановки – главная задача организации, в которой работают 302 сотрудника.

В «Экоцентре» мне показывают центральный пульт, куда поступает видео со всех камер наблюдения, установленных в зоне. Сотрудники центра выводят на монитор карту радиационной обстановки. Это визуализация работы автоматической системы контроля радиационной обстановки. Она состоит из 39 датчиков мощности эквивалентной дозы, которые стоят по всей территории зоны отчуждения. Раз в час они передают информацию на сервер. В аварийном режиме данные будут поставляться каждые несколько минут. Планируется в этом году введение в строй еще нескольких десятков датчиков, которые покроют не только зону, но и ближайшие к ней села.
Общая оценка радиационной ситуации в зоне отчуждения строится на основе данных радиационно-экологического мониторинга. Это замеры воздуха (такие пылесосы, с которых раз в пять дней снимается фильтр и на основании показателей которых обсчитывается радиационный фон). Замеры делаются в подземных водах, грунте. Берутся пробы растительности, биологических видов – рыбы, ракушек, водорослей.

На случай пожара есть мобильная установка для замеров (такой передвижной пылесос).

В соответствии с картой, наибольшие показатели радиационного загрязнения в районе промплощадки ЧАЭС – до 1 мР/ч, на объектах в «десятке» – от 20 до 400 мкР/ч, в Припяти – 200 мкР/ч.

Радиационный фон колеблется и в зависимости от времени года. Зимой, когда земля покрыта снегом, намного чище. А летом, особенно в засушливое время, когда поднимается пыль, повышается и уровень радиации.

В зоне работают сотрудники из Иванковского и Полесского районов. Немало киевлян. Денис, сопровождающий, например, из Киева.

Работа есть в подразделении МЧС (пожарные), специализированной медико-санитарной части. Порядок в зоне обеспечивают более двухсот полицейских, а некомплект личного состава составляет всего 10 человек, еще часть – бойцы Национальной гвардии по охране ЧАЭС.

Есть конная полиция, а в теплое время года патрулирование акваторий рек Припять и Уж осуществляется на лодке, сообщили в пресс-службе Нацполиции.

Больше всего сотрудников занято на работах Чернобыльского спецкомбината (1 582 сотрудника). Предприятие занимается жизнеобеспечением всей зоны отчуждения. Оно занимается сферой ЖКХ, тепло-, водо– и электрообеспечением, охраной, предоставлением телекоммуникационных услуг на территории зоны отчуждения. Ведает сферой обеспечения трехразового лечебно-профилактического питания для сотрудников зоны.

В функции комбината входит и транспортировка радиоактивных отходов.
Немало сотрудников зоны отчуждения заняты на работах в хранилищах радиоактивных отходов. Сейчас их три, но скоро будет еще одно. Его строительство было начато в декабре прошлого года.

Функционирует здесь центр управления капитальным строительством, лесхоз. Правда, промышленная заготовка древесины в зоне запрещена. Уверяют, что главная задача лесхоза – противопожарные мероприятия.

Одним из главных предприятий зоны отчуждения остается ЧАЭС (2 441 сотрудник). На ее территории находится объект «Укрытие», которым накрыт разрушенный четвертый энергоблок. Сотрудники ЧАЭС в Чернобыле не живут. Большинство из них – славутчане – ездят из города на станцию на электричке.

– Денис, а люди здесь пьют? – прямо спрашиваю я.

– По-разному, – уклончиво отвечает он.

Но красноречивее на этот вопрос отвечает обочина тропинки, ведущей от столовой на улицу с офисами организаций. С обеих сторон пустые бутылки – от пива, водки, коньяка. Полный ассортимент ликероводочного отдела.
– Я бы сама тут запила, – говорю ему. – Представляю, сидишь в радиоактивном лесу, охраняешь радиоактивные отходы за 10 тыс. грн в месяц и понимаешь, что в твоем селе, где нет работы, это очень большие деньги.

– Так нельзя же пить на посту. Запрещено, – возражает он.

– Ну прямо вот начальству нечего больше делать, как гонять по радиоактивному лесу и проверять эти посты, – продолжаю я.

– А никто часто и не ездит. Но там свои фишки. Например, каждый час звонят. Пост такой-то. Доложить. Отметку сделать в журнале. Но если человек пьян так, что лыка не вяжет, то это сразу вычислят. Уволят. А люди тут боятся потерять работу.

– Можно подумать, что обязательно напиваться до того, чтобы не вязать лыка. Можно и по чуть-чуть.

В этот момент думаю, что не запить, как вот Денис, здесь можно только при очень сильной мотивации. Зона отчуждения – это помимо всего рай для людей с горящими глазами, искренно влюбленных в науку ученых – биологов, генетиков, экологов-радиологов. Но так к ней относятся, конечно, не все. Сотрудница Центра организационно-технического обеспечения зоной отчуждения (105 сотрудников) на вопрос, почему она решила выбрать работу в зоне отчуждения, отвечает с обидой в голосе:

– Знаете, если бы я жила в Киеве, я бы здесь не работала!

Женщина из Иванкова.

– А насколько больше в среднем зарплата в Чернобыле, чем на других работах в Иванкове?

– Смотря где работать, но на порядка 30-40% в зоне выше, – вздыхает она.

Одно из направлений деятельности Центра, в котором работает моя собеседница, – опека над самоселами.

Я столько мифов слышала об этих людях, которые сразу же после аварии вернулись в свои дома и стали жить в них, вопреки всем запретам... И даже теперь, когда речь идет о пагубном воздействии радиации, обязательно находится кто-то, кто скажет: ну как же, а самоселы в Чернобыльской зоне живут!

Самоселы вернулись в села Ильинцы, Лубянка, Паришев, Ладыжичи, Теремцы, Куповатое, Оташив, Опачичи, Залесье. Это в основном вторая, так называемая «буферная» зона.

И только одна единственная супружеская пара поселилась на территории наиболее загрязненной «десятки», в селе Новошпеличи, что практически под Припятью.

– В Новошпеличах жили дедушка Сава и его жена, – вспоминает Денис. – До преклонных лет дожили.

Средний возраст переселенцев 78-82 года.

В Центре организационно-технического обеспечения зоной отчуждения рассказывают: после аварии были проблемы с расселением эвакуированных людей. Селили по несколько семей вместе, к тому же построенное ударными темпами жилье отличалось низким качеством. Люди, которые привыкли жить в деревянных домах, особенно люди в возрасте, не могли привыкнуть к жизни в бетонных коробках.

Но главной причиной, по которой люди решили возвращаться в зараженные, но родные места, было то, что «в местах переселения коренное население неприветливо встретило эвакуированных, считая, что они отобрали у них жилье и рабочие места». Почему-то в этот момент подумалось о переселенцах из зоны АТО.
По официальным данным, через год после аварии, в 1987 году, в зону отчуждения вернулись 1,2 тыс. человек. «Большинство из них оставили (вернули местным органам власти) жилье, предоставленное им в связи с эвакуацией», – уточнили в центре.

На то время был уже ликвидирован Чернобыльский район, органы исполнительной власти и местные советы. Жители оказались вне влияния органов местного государственного управления. Из населенных пунктов была частично эвакуирована и инфраструктура. Нужно было заново налаживать торговое, медицинское, транспортное, социальное обслуживание, систему регистрации актов гражданского состояния, рассказывают в центре. Говорят, что проблемы решались предприятиями зоны отчуждения и Иванковской РГА по собственному усмотрению, без всякого юридического основания.

Сейчас ситуация, конечно, иная, уже все отрегулировано и налажено. Но и самоселов осталось совсем мало – всего 187 человек. Большинство из них (102 человека) живут в Чернобыле. Остальные разбросаны по селам. По состоянию на 15 декабря 2016 года, например, в Ильинцах жили 2 человека, в Лубянке – 3, в Парышеве – 5, в Ладыжичах – 1, в Теремцах еще – 26, в Куповатом – 14 человек, в Залесье – 1 человек.

Говорят, что самоселы – это преимущественно женщины.

В Опачичах жили пять замечательных бабушек, вспоминает Денис.

– Они все выращивали тюльпаны. И каждая держала своего котика.

О бабушках он говорит с особенным теплом.

Бабушек уже нет. Но остался фильм, который успели снять в 2010 году.
– Сейчас в Опачичах живет только одна супружеская пара, но очень грустная. Там женщина, и муж ее лежит с онкологией последней стадии. И ждут со дня на день его ухода. Ну и она сказала, что когда он уйдет, она уже не будет в зоне жить. Куда ей одной? – говорит Денис.

Самоселы получают медицинское обслуживание в медчасти в Чернобыле. На аппарате накопления радионкулидов в организме, на котором проверяются все сотрудники, их тут готовы обследовать регулярно. Но переселенцев на процедуры не затянешь.
Если переселенец умирает, приезжает «скорая», проводится, как положено, освидетельствование. Лесхоз делает гроб, администрация зоны выделяет автобус. Кладбище в Чернобыле, кстати, остается открытым.

– Это еще один способ вернутся в зону отчуждения. У нас тут бывают случаи, что человек уехал в связи с эвакуацией, но после смерти завещает похоронить себя здесь, в родной земле. Приезжают, хоронят, – рассказывает Денис.

Мы сходили на кладбище. Там мемориал в память о расстрелянном в годы Второй мировой войны еврейском населении. Тогда от рук нацистов пострадали тысячи горожан-евреев.

Самоселы обрабатывают огороды, выращивают картошку, морковь. Сотрудники «Экоцентра» регулярно отбирают у них образцы, делают замеры. Проверяют воду в колодце. По традиции приезжают с хлебом. Вручают хлеб – забирают по одной картошке, моркови в пронумерованных пакетах.

– Конечно, у них показатели выше нормы, – говорит Денис.

В приемной медсанчасти я сфотографировала предупреждение «Чернобыльского спецкомбината». «В зоне отчуждения ряд продуктов растительного и животного происхождения в большинстве не может употребляться в связи с превышением допустимого уровня содержания в них цезия и стронция», – сказано в нем. В грибах, например, цезия-137 в 152 раза больше, а стронция – в 6 раз, в мясе диких животных цезия в 8 раз больше, а стронция – в 1,5 раза.
В тексте предупреждения говорится, что в зоне риска и продукты, выращенные в хозяйствах самоселов. В картошке цезия в 3 раза больше, а стронция – в 10 раз. В овощах в среднем цезия в 6 раз больше, а стронция – в 180 раз. Во фруктах превышение 1,5 и 5 раз соответственно, а в молоке – в 2 и в 3 раза.

– Но скотину уже никто из переселенцев не держит. Раньше в Купуватом было большое хозяйство, и даже экспериментальная сельскохозяйственная станция там была. Сейчас, конечно, ничего этого не осталось – рассказывает Денис.

К самоселам ездит автолавка частных предпринимателей. Привозят тот же ассортимент, который можно приобрести в магазине в Чернобыле.

– Мы когда приезжаем, привозим пенсию, они нам лекарства заказывают. Привозим, что нужно, – рассказывает сотрудница центра.

– А как самоселы не боятся? Вокруг же лес наступает, дикие животные, – спрашиваю я.

Объясняют, что раньше в каждом отселенном селе была радиостанция «Алтай».

– Они и сейчас там есть, но у всех переселенцев уже мобильные телефоны, – говорит сотрудница центра.

Денис добавляет, что эти люди ведь родом из Полесья, выросли в здешних местах.

– Однажды наблюдал прекрасную сцену. Французской съемочной группе пожарные дали своего ручного кабанчика. Утро ранее. Они снимают. Брошенное село, типа дикая свинка из леса вышла и между дворами ходит. Когда в одном из дворов открывается калитка, бабушка щупленькая выходит. Но она же не знает, что свинка ручная. А кабанчик больше бабушки в несколько раз. А она к нему: «А що ти тут ходиш? Ану геть звідси, ану пішов!». И ни тени страха, – вспоминает Денис.

Но лес действительно наступает. Денис показывает фотоловушки, с помощью которых отслеживают жизнь местной фауны.

На территории зоны отчуждения зафиксировано 1,2 тыс. видов растений (из них 19 видов, занесенных в Красную книгу), 409 видов животных (из них 54 вида из Красной книги).

В лесах зоны отчуждения наблюдают редких птиц: черного аиста, гоголя, скопу, змееяда, большого и малого подорлика, серого журавля, лежня, пугача, серого сорокопуда. Денис показывает перо редчайшей птицы орлана-белохвоста.
В зоне отчуждения есть речная выдра, барсук, рысь, лошади Пржевальского, зубры, волки, лисы, лоси, козы.

Спрашиваю прямо: есть ли животные-мутанты? Денис говорит, что в рамках исследований отлавливали рыбу в водоеме-охладителе около ЧАЭС. Но даже у знаменитых сомов гигантов, которые в длину вырастают больше человеческого роста, мутаций не фиксировали. Сомы вырастают до такой величины, потому что их никто не беспокоит выловом. Одного из них ученым (сотрудникам гидроцеха ЧАЭС) даже удалось приручить – брал еду с руки и не отплывал от берега, за что ему были очень благодарны операторы телеканалов.
– Только один раз в охладителе ЧАЭС мы видели амура альбиноса, – вспоминает Денис.

Воздействие излучения, конечно, приводит к изменениям в генетическом материале и к последствиям, говорит Денис. «Но мы их часто можем не видеть. Вот вам известно, что дельфины толкают тонущего человека к берегу, спасая ему таким образом жизнь? А можем ли мы знать случаи, когда дельфины толкают человека в обратном направлении? Мы же не можем об этом знать», – объясняет он на примере.

Говорит, что животное со сложными дефектами иногда и не рождается, рассасывается в процессе эмбрионального развития. А если и рождается, часто не выживает. «Возьмем самую простую мутацию – альбинос. В природе такую мышь моментально съедят. Двухголовую овечку можно получить только в кошаре. А в природе двухголовый теленок, если родится… Хотя он, скорее всего, не родится, а застрянет в родовых путях, и погибнут и мать, и он. Таким образом, природа как бы выбивает мутации», – говорит Денис.
Денис провожает меня на автовокзал, с которого автобус уезжает в Киев.

Конечно, страхи есть, ничего не поделаешь. Спрашиваю, что потянет моя сегодняшняя прогулка по Чернобылю.

– Доза облучения, которую вы получили за время пребывания здесь (один день), примерно равна дозе, которую вы могли бы получить за время перелета по маршруту Киев – Берлин, – терпеливо объясняет Денис.

– Да?!

– А вы не знали? Мой товарищ радиоэколог всегда летает в самолетах со своим дозиметром. И на высоте 10 тыс. метров делает селфи с его значениями.

– Ну а вот совет у вас есть какой-то для всех? Как в зоне отчуждения нахватать как можно меньше радиации?

– Вы знаете, я всегда отвечаю на этот вопрос так. Нужно руководствоваться принципом «как можно меньше». Если вы приехали в зону отчуждения, но вам не нужно в «десятку», не стоит туда ехать. Но если, например, по работе в «десятку» нужно, то не стоит еще и посещать промплощадку ЧАЭС. И так во всем: не нужно по работе к «рыжему лесу» (это участок леса около ЧАЭС, который погиб за несколько лет после аварии на ЧАЭС – 50% леса было захоронено, так как он представлял опасность как источник вторичного радиационного загрязнения, например, при пожаре), лучше тогда туда не ходить.

Уже в автобусе мысленно составляю лечебное меню. В памятке, которую нашла в медсанчасти, говорится, что «наиболее действенным и эффективным средством очищения организма от последствий излучения является лечебное голодание. Кроме того, в качестве основной пищи людей, получивших какую-то дозу облучения, рекомендуются продукты, «содержащие грубую клетчатку».
Смешно, но в этом документе я таки нашла подтверждение тому, что до сих пор считала мифом.

В официальных рекомендациях наравне с отварами чернослива, крапивы, соков с красящими пигментами, есть натуральное красное вино. В этом месте память услужливо возвращает в 1986 год. В то лето родители давали по маленькому стаканчику кагора каждый день. А я еще не ходила в школу. Сейчас это понятно, конечно. Страх перед белокровием был намного сильнее страха перед будущим алкоголизмом.

К слову, среди прочего антирадиационным действием обладает спирт. При абсолютно здоровой печени водка и спирт рекомендуются. (ФОТО)

На КПП «Дитятки» я отдаю пропуск молодому человеку в камуфляже.

– Справилась? – подмигивает он.

Нас выпускают без всякого досмотра и замеров на дозиметре. А в Чернобыле говорили, что эта процедура обязательна. И, мол, если обнаруживается загрязнение на обуви, то ее нужно снять и оставить. И на одежде соответственно. Ничего подобного не произошло.

Сколько же экскурсионных автобусов точно также выезжает без дозиметрического контроля? А ведь многие из них едут из «десятки», куда возят туристов на экскурсию в Припять.
Чернобыль для меня, как и для большинства украинцев, – особенное место. Я очень ярко помню 1986 год, дни после аварии на ЧАЭС. Не только ежедневный кагор, но и очереди у железнодорожных касс, забитые вагоны, полные ужаса и смертельного страха глаза моей мамы, которая, отбросив страх потерять работу, продлевала и продлевала наш летний отпуск. Бабушкины письма, которые она писала нам из Киева, что клубника на огороде величиной с ладонь. И ее, человека, пережившего голод и войну, было невозможно убедить не есть эту клубнику. Дозиметр в огороде и горячий семейный совет на тему, можно ли сжечь листья и сухие ветки. На календаре была осень 1986 года.

С Чернобылем так много связано: истории ликвидаторов аварии на ЧАЭС, судьбы пожарных шеренги № 1, восхищение их мужеством, самопожертвованием, от которых перехватывает горло.
Чернобыль для меня, как для многих, это и Славутич – светлый город энергетиков, пресс-туры на ЧАЭС, в Припять. Смертельный ужас перед мутантами, чучела которых хранятся в музее Чернобыльской аварии в Киеве. Скорбь из-за тысяч смертей, связанных с последствиями аварии.

Но, пожалуй, впервые в жизни – это еще страх и досада, как после нынешней поездки.

Страшно от мысли, сколько радиоактивных артефактов, леса и металла ушло из зоны за эти годы через дырки в заборе (а на ремонт нет денег). Страшно, от того, что граница не охраняется, и мысль о разрушении здания, где хранятся ядерные отходы, не кажется такой уж фантастической (неужели и на безопасность нет денег?!). Страшно от мысли, сколько же десятков автобусов с колесами в радиоактивной пыли без всякого дозиметрического контроля было отпущено в Киев, сколько туристов могли унести ее на подошвах своих ботинок и даже не знать об этом (для этого и деньги, впрочем, не нужны, не поможет).
Но особенно грустно от того, что эти места могли стать музеем, хранящим память о местах, для которых за одну ночь остановилось время. Но к моменту, когда мои дети достигнут возраста, в котором смогут поехать сюда на экскурсию, смотреть им будет уже, видимо, не на что. На реконструкцию даже части зданий нет денег! Несмотря на то, сколько есть платных экскурсий.

Но страшно даже думать, что денег нет даже на обследование объектов на предмет эксплуатационной безопасности. Сегодня никто не знает точно, сколько еще простоит колесо обозрения в Припяти и в какой день завалятся ее шестнадцатиэтажки, сколько еще будет стоять РЛС «Дуга». Дай бог, чтобы не пострадали люди, чтобы все эти махины не свалились на голову туристам или сталкерам. И с этой точки зрения, несмотря на снижение радиационного фона, в истории Чернобыльской беды еще очень рано ставить точку.
Made on
Tilda